На главную страницу сервера Возвратиться к оглавлению
к.ф.н. И.В. Силуянова
Можно или нельзя?

"Доступный плод с древа смерти" -- позволим себе фольклорную вольность и назовем так одну из современных медицинских технологий -- искусственное прерывание беременности. Прогресс -- удивительная вещь. Женщины прошлых времен с болью вопрошали: "Как можно?". Современные женщины, в большинстве своем, в недоумении спрашивают: "Почему нельзя?". Действительно, почему нельзя, если законодательство ряда стран, в том числе и российское, торжественно утверждает "право каждой женщины на искусственное прерывание беременности"? Значит, можно?
Но здесь нельзя не вспомнить слова Апостола Павла: "Все мне позволительно, но не все полезно; все мне позволительно, но не все назидает" (1Кор. 10,23). Смысл глагола "назидать" в толковом словаре Вл. Даля раскрывается через слова "научать нравственно полезному". Сегодня словосочетание "нравственно полезное" можно отнести к устаревшим понятиям, особенно если находишься в плену линейной прогрессистской модели истории -- "устаревшее" прошлое и "передовое" настоящее. Но почему не теряет ценности "устаревшая" икона XII века по отношению к "передовому" современному произведению искусства? А может быть, "устаревшее" христианское "нельзя" абортам также несоизмеримо с "передовым" либеральным "можно"? Попробуем сравнить эти два подхода.
Известно, что либеральное "можно" основывается на принципе: "Каждая женщина обладает правом распоряжаться своим телом". Известно также, что либерализм, как правило, -- производная натуралистическо-материалистических убеждений. В рамках натуралистического материализма человек, будь то мужчина или женщина, -- это "тело и только тело" (Ф. Ницше). Таким образом, основополагающий принцип либерального "можно" приобретает вид: "Право тела распоряжаться своим телом". "Масло масляное" -- в этом "содержательность" базового утверждения либерального оправдания аборта. Столь же "содержательным" выглядит дальнейший ряд либеральных суждений о том, что "новое существо не является жизнью". Противопоставление "жизни" и "существования" сохраняется в вопросе "когда же это существо становится человеческой жизнью?". Фундаментальное "открытие" либеральной идеологии -- противоречие между правами матери и правами ребенка -- опирается на идею естественности состояния "войны всех против всех". Как известно, в Библии нет изречений, прямо относящихся к обсуждаемой проблеме, за исключением, быть может, одного установления из "Книги Договора", согласно которому человек, ударивший беременную женщину, что стало причиной выкидыша, обязан заплатить штраф (Исх. 21,22). Тем не менее, христианское "нельзя" абортам небезосновательно. Православное богословие полагает, что при решении сложных нравственных вопросов "на первое место чаще всего выдвигается самая жизнь Основателя христианства, как воплотившая в себе идеал совершеннейшего пути ко спасению". В этом плане Благовещение Архангела Гавриила Марии: "Радуйся, Благодатная! Господь с Тобою; благословенна Ты между женами" (Лк. 1,28) -- представляет собой символическую форму христианского понимания начала человеческой жизни.
Этот принцип ставит под сомнение "право женщины на собственное тело", допускающее, что плод есть лишь часть материнской ткани. "Это не ее тело; это тело и жизнь другого человеческого существа, вверенного ее материнским заботам для кормления" (Харакас С. Православие и биоэтика, "Человек", 1994, N2, с. 93). К каноническим относится суждение св. Василия Великого (IV в. по Р.Х.): "Умышленно погубившая зачатый в утробе плод подлежит осуждению как за убийство". Оценка аборта как "смертоубийства", как нарушения заповеди "не убий" -- одно из оснований христианского "нельзя".
К мысли об еще одном основании приводит св. Иоанн Златоуст. Он пишет, что плодоизгнание -- нечто хуже убийства, "так как здесь не умерщвляется рожденное, но самому рождению полагается препятствие".
Что может быть "хуже убийства"? Очевидно то, что приводит к убийству, что является его основанием. И это -- нарушение "первой и наибольшей заповеди", заповеди Любви. "Возлюби Господа Бога Твоего всем сердцем твоим, и всею душою Твоею, и всем разумением твоим"; сия есть первая и наибольшая заповедь; вторая же подобная ей: "возлюби ближнего твоего, как самого себя"; на двух сих заповедях утверждается весь закон и пророки" (Мф. 22, 37-40). Св. Максим Исповедник различает пять видов любви: "ради Бога", любовь "по причине естества, как родители любят чад", "ради тщеславия", "из-за сребролюбия", "вследствие сластолюбия". Из этих видов любви на второе место св. Максим Исповедник помещает любовь "по причине естества".
Аборт -- это нарушение заповеди любви, причем в самой ее человечески-глубинной сути - через убийство матерью своего ребенка. Даже животный мир, к сравнению с которым так часто прибегает натурализм, не знает аналогов подобного деяния, свидетельствуя о его противоестественности.
Аборт -- это "препятствие рождению". Но рождение -- это "выход из материнской утробы", которая в христианской семантике является не просто анатомическим термином. Смысл этого слова в христианской традиции, как полагает С.С. Аверинцев, чрезвычайно широк и значим: это и "милосердие", и "милость", и "жалость" и "сострадание", и "всепрощающая любовь".
С.С. Аверинцев полагает, что символика "теплой" и "чревной" материнской любви особенно характерна для греко-славянской православной культуры (в отличие от античности). Особое почитание Богородицы в Православии проявляет себя в величаниях церковных песнопений, в наименованиях явленных икон Божией Матери. П. Флоренский называет некоторые из них: "Истинная Живото- Дательница", "Нечаянная радость", "Умиление", "Отрада и утешение", "Сладкое лобзание", "Радость всех радостей", "Утоление печали", "Всех скорбящих радость", "В скорбях и печалях утешение", "Заступница усердная", "Взыскание погибших", "Умягчение злых сердец", "Избавление от бед страждущих", "Милостивая целительница", "Путеводительница", "Истинный Живоносный Источник"... Каждое название иконы Богоматери -- это буква в алфавите православной нравственности. Из этих букв складывается и понятие о свободе, данной человеку Богом. Н.А. Бердяев понимал грех "не как непослушание, а как утерю свободы". Женщина, идущая на аборт, теряет свою свободу, теряет дар материнства, превращается из "сокровищницы рождения" в "сокровищницу" убийства. И какие бы аргументы не сопровождали это превращение, они вряд ли смогут превратить "нельзя" в "можно".

И.В.Силуянова, кандидат философских наук


На главную страницу сервера Возвратиться к оглавлению